Меню

Бежала собака под дождем мокла

Увидев истощённую собачку, лежавшую под дождем 3 дня, врач сказал «Ей оставался 1 день» Покажу какой стала Лиса

Курск. Один из неблагополучных районов города. Под дождем лежит маленькая, тощая собачка, 3-й день. Люди равнодушно проходят мимо, прячась под зонтами, наверное, думают, что она просто отдыхает, хотя, нет. Скорее всего, они вообще о ней не думают, главное, чтобы на них не попадали холодные капли. Лишь одна женщина, заподозрила неладное и подошла к бедолаге, да только поняла, что ей, вряд ли чем-то можно помочь. Собачка уже почти ни на что не реагировала.

Тем не менее, придя домой, она не смогла забыть несчастную животинку, похожую на лисенка. Женщина отыскала мой телефон и попросила о помощи, правда, тогда я и представить себе не могла, насколько там все плохо. Все как-то было сумбурно и непонятно.

Я решила прояснить ситуацию и попросила знакомого выехать по адресу и срочно отвезти Лисичку в клинику. Собачка выглядела уже вот так. Это скриншот кадра из видео, которое я получила с места событий. Слово «худая» тут не подходит, как и слово «слабенькая». Оттуда на меня смотрел зверек, который, кажется, уже прощался с этим миром. В ее печальных глазках стояли слезы, а на доброй мордашке была странная полу-улыбка. Наверное, если бы Лисичка могла говорить, то сказала бы что-то вроде: «Спасибо, люди, что вы меня заметили, подняли с земли, что хотели помочь, но уже поздно.»

Но уж нет, крошка! Мы еще поборемся! Погнали в родной «Леопольд». Врач ахнул: «Ей оставался 1 день, не больше» . По виду Лисички было не сложно догадаться, что ее не кормили месяцами, так же имелся пироплазмоз и проблемы с лапками. Спасибо нашему доктору-кудеснику Владимиру Пахомову, который разрешил оставить ее на стационаре и сказал, что займется сложным пациентом лично.

Утром я боялась звонить в клинику, понимая, что могу услышать худшее. Но нет, Лисенок потихоньку возвращалась на грешную землю, только Владимир (врач) сказал мне, что спасти ее наверняка могут только сородичи-дон0ры.

Уже через час в клинику мчалась машина, в которой ехали собачки-герои Линда и Марта. Спасибо волонтеру Александру, который быстро сориентировался и привез наших подопечных, которые однажды уже помогли выжить маленькой собачке из стационара. И Лисёнка они тоже спасли. ❤️ Через пару дней я не поверила своим глазам, наша крошка начала потихоньку кушать, пить и даже радоваться людям. Смотрите какой красоткой она стала после купания. Не узнать!

Лисичка оказалась идеальной собакой. Она настолько нежная и добродушная, что словами не передать. Умничка, тихоня, ласкушка. Ведет себя очень скромно и интеллигентно. Даже ветеринары от нее в восторге, Лисёнок слушается и разрешает делать с собой все, что нужно, при этом облизывает людям руки — благодарит.

Сейчас Лисичка уже поправилась и готовится к выписке. Вопрос только, куда? Передержки забиты как никогда, у меня появилось множество новых подопечных, большинство из которых, как и она, проходят лечение. Я хотела подселить малышку в дом к Сэму , но сегодня узнала, что там щеночек заболел энтеритом, а для Лисёнка такое соседство может закончиться фатально.

Куда бежать? Что делать? Я очень за нее боюсь.

Единственный выход — срочно найти дом, ведь у Лисички нет никого в этом мире. Мы с вами — последняя надежда несчастнейшей зверюшки. В клинике ее не смогут долго держать. Отзовитесь добрые люди, готовые подарить этому собачьему ангелочку свою любовь и заботу. Вы только представьте какие тяжелые испытания пришлось пройти бедной собачке, прежде чем ее фото появилось здесь. Лисичка вполне могла бы жить в квартире, ее вес всего 10 кг. Позвоните, доставлю в ваш город: 8(904)525-53-86 Инна

Реквизиты для помощи в лечении подопечных канала СБЕРБАНК: 4817 7600 5195 7847 Инна Романовна ( Благотворительно на лечение животных ) Яндекс Кошелек: 410018399512603 Я в Инстаграм , Вконтакте. Поддержите бездомных зверюшек, подпишитесь на👉 Ютуб канал «Зоомама»

Источник

Онлайн чтение книги Избранное: рассказы
«Вон бежит собака!»

Давно погас высоко рдевший летний закат, пронеслись, остались позади мертво освещенные люминесцентными лампами пустоватые вечерние города, автобус вырвался, наконец, на широкую равнинность шоссе и с заунывным однообразным звуком «ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж», с гулом за стеклами, не повышая и не понижая скорости, слегка поваливаясь на поворотах, торжествующе и устрашающе помчался в темноту, далеко и широко бросая свет всех своих нижних и верхних фар.

В салоне слегка потихоньку шуршали газетами и журналами, потихоньку, прямо из бутылки выпивали, закусывали, ходили вперед курить, потом начали успокаиваться, откидывать кресла, отваливаться, гасить яркие молочные лампочки, стали сонно покачивать головами на валиках, и через какой-нибудь час в теплом, сложно пахнущем автобусе было темно, все спали, только внизу, в проходе, горел над полом синий свет, а еще ниже, под полом, струилось намасленное шоссе и бешено вращались колеса.

Не спали только Крымов и его соседка.

Московский механик Крымов не спал потому, что давно не выезжал из Москвы и теперь был счастлив. А счастлив он был оттого, что ехал на три дня ловить рыбу в свое, особое, тайное место, оттого, что внизу, в багажнике, среди многих чужих чемоданов и сумок, в крепком яблочном запахе, в совершенной темноте лежали его рюкзак и спиннинг, оттого, наконец, что на рассвете он должен был выйти на повороте шоссе и пойти мокрым лугом к реке, где ждало его недолгое горячечное счастье рыбака.

Он не мог сидеть спокойно, оборачивался, провожая взглядом что-то темное, неразборчивое, проносившееся мимо, вытягивал шею и смотрел вперед, через плечо шофера, сквозь ветровое стекло на далекую матовость шоссе.

А соседка его не спала неизвестно почему. Сидела неподвижно, прикрыв ресницы, закусив красные губы, которые теперь в темноте казались черными.

Не спал в автобусе и еще один человек — шофер. Он был чудовищно толст, волосат, весь расстегнут — сквозь одежду мощно, яростно выпирало его тело, — и только головка была мала, гладко причесана на прямой пробор и глянцевита, так что даже поблескивала в темноте. Могучие шерстистые руки его, обнаженные по локоть, спокойно лежали на баранке, да и весь он был спокоен, точно Будда, как будто знал нечто возвышающее его над всеми пассажирами, над дорогой и над пространством. Он был силуэт-но темен сзади и бледно озарен спереди светом приборов и отсветами с дороги.

Крымову захотелось курить, но совестно было беспокоить соседку, и он не пошел вперед, достал сигарету, нагнувшись, воровато чиркнул зажигалкой, с наслаждением затянулся и выпустил дым тонкой, невидимой в темноте струйкой вниз, под ноги.

— У вас есть закурить? — услыхал он шепот соседки. — Страшно хочу курить…

Доставая сигарету, Крымов слегка привалился к ней и близко взглянул ей в лицо, но увидел только бледное пятно с темными провалами глаз, и губы, и прямые волосы до плеч. Он дал ей сигарету и снова чиркнул зажигалкой. Она, так же как и он, прикурила, нагнувшись, загораживая огонек ладонями, которые на секунду стали прозрачно-розовыми, и опять Крымов ничего не рассмотрел, только прямой нос, скулу и опущенные ресницы.

— Ax, как хорошо! — сказала она, затянувшись и наклоняясь к нему. — Это «Ароматные»? Спасибо, они крепкие!

От нее горько и нежно пахло духами, и было в ее шепоте что-то странное, а не только благодарность, будто она просила его: «Ну поговорите же со мной, познакомьтесь, а то мне скучно ехать». И Крымов на минуту ощутил прилив той дорожной легкости, когда хочется говорить игриво, намеками, с нарочитой дрожащей откровенностью в голосе, и будто случайно касаться груди спутницы, и пригибаться, будто выглядывая что-то в окне, чтобы своим лицом коснуться ее волос и посмотреть, не отстранится ли. А потом, конечно, слова: «Вы меня не так поняли», «Что вы! Разве я такой?» — и, конечно же, адресок, телефон в книжечку или просто назначить встречу там-то и тогда-то — это в случае, если едут в одно место.

Читайте также:  Атония желудка у собаки что это

Он встрепенулся и ощутил сердцебиение, ноздри его дрогнули, но тут же все погасло, заслоненное неистребимым счастьем, которое ждало его утром.

— Это что! — зашептал он, загоревшись уже другим. — Это не курение — в автобусе или в цехе, а вот на реке утром, знаете, когда рыба бьет, и все где-то в стороне, и вдруг у тебя как стебанет! На берег ее выволокешь, с крючка снимешь, бросишь в траву, а она прыгает, ух! Вот тогда закуришь так закуришь.

— Вы рыбак? — прошептала она.

— Заядлый! — Крымов затянулся и сморщил нос от удовольствия. — Я сам механик, месяцами реки не вижу, у нас работа — производство, завод, это вам не артель, не посидишь… Я последний раз ловил, знаете, когда? В мае! А теперь июль. Я работник толковый, ну, на меня и валят, дали вот три дня отгула за неурочное время. Ну ничего, у меня отпуск скоро, тогда уж я дорвусь!

— Куда же вы едете? — спросила она, и опять в ее шепоте Крымову почудилось что-то странное, какой-то еще вопрос.

— Есть одно местечко, — уклончиво, суеверно пробормотал он. — А вы почему не спите, скоро сходить?

— Нет, я до конца еду… Вы говорите, на три дня? Когда же назад?

— Во вторник? Постойте… во вторник…

Она подумала о чем-то, потом вздохнула и спросила:

— А почему же вы не спите?

— Мне сходить в четыре утра.

Крымов задрал рукав куртки и долго смотрел на часы, разбирая, который час.

— Три часа осталось. Да и не спится, тут уж лучше не спать, а то разоспишься, потом на рыбалке будешь носом клевать…

Шофер оглянулся, снова стал смотреть на дорогу, и в фигуре его появилась нерешительность. Потом он осторожно протянул руку к радиоприемнику и включил его. Приемник засипел, шофер испуганно приглушил его и стал осторожно бродить по эфиру. Он нашел одну станцию, другую, третью, но все это были или бормочущие иностранные голоса, или народные инструменты, а это, наверное, ему не нужно было. Наконец из шума возник слабый звук джаза, и шофер отнял руку. Он даже улыбнулся от наслаждения, и видно было сзади, как сдвинулись к ушам его пухлые щеки.

Музыка была тиха, однотонна, одна и та же мелодия бесконечно переходила от рояля к саксофону, к трубе, к электрогитаре, и Крымов с соседкой замолчали, чутко слушая, думая каждый о своем и пошевеливаясь, покачиваясь под ритмические звуки контрабаса.

За окном изредка проносились оставленные на ночь одинокие грузовики на обочинах, и было странно смотреть на их неподвижность и одинокость. Казалось, в мире что-то произошло, и все шоферы ушли, включив на прощание подфарники на крыльях, и подфарники эти будут гореть долго, покуда не иссякнет энергия в аккумуляторах.

Еще реже попадались навстречу такие же, как и этот, междугородные автобусы. Задолго до встречи за горизонтом, за выпуклостью шоссе, начинало дрожать зарево света, потом в неизмеримой дали появлялась сверкающая точка, она близилась, росла, двоилась, троилась, и уже видны были пять мощных фар внизу и наверху, которые вдруг гасли, снова включались и снова гасли, оба автобуса замедляли ход и, наконец, останавливались. Шоферы, высунувшись; недолго о чем-то переговаривались, от моторов шел дым, и лучи фар пробивали его косыми столбами. Потом автобусы трогались и через минуту снова мчались в черноту, каждый в свою сторону.

«Интересно, куда она едет? — думал иногда Крымов о соседке. — И замужем ли? И почему стала курить: так просто или от горя?»

Но тут же забывал о ней, поглощенный дорогой, ожиданием рассвета, мыслями о трех днях, которые он проживет у реки. Он думал, не начала ли течь палатка, и что это плохо в случае дождя, и не задержится ли автобус по какой-нибудь причине в дороге, а утренний клев между тем пройдет…

Счастливое беспокойство томило его, и соседка занимала воображение. А она теперь молчала, откинув голову на валик кресла и прикрыв глаза. Но когда он слишком долго засматривался вперед на дорогу или в окно, а потом взглядывал на нее, ему казалось каждый раз, что лицо ее будто полуповернуто к нему, а глаза, неразличимые в темноте, следят за ним из-под ресниц.

«Кто она?» — думал он, но спросить не решался. И старался догадаться, вспоминая немногое сказанное ею и тихий ее шепот. Он ее как-то не рассмотрел вечером, не до того ему было, а теперь хотелось, чтобы она была красива.

— Дайте закурить! — внезапно зашептала она. — И расскажите что-нибудь… Что молча ехать, все равно не спим!

Крымов уловил нотку раздражения в ее шепоте, удивился, но промолчал и покорно дал сигарету. «О чем говорить? — думал он, уже сердясь немного. — Странная какая-то». А сам сказал:

— Я все думаю про женщин, что вы охоты не любите, рыбалки, а ведь это большое чувство! А вы не только не любите, а как-то не понимаете даже, будто в вас пустота в этом смысле. Почему бы это?

В темноте было видно, как она пошевелилась, откинула волосы и потерла лоб.

— Охота — убийство, а женщина — мать, и ей убийство вдвойне противно. Вы говорите, наслаждение смотреть, как рыба бьется, а мне это гадко. Но я вас понимаю, то есть понимаю, что вы охотитесь и ловите рыбу не из-за жестокости. Толстой, например, очень страдал потом, после охоты, вспоминая смерть. И Пришвин тоже…

«Ну, понесла!» — уныло подумал Крымов и посмотрел на часы.

— Полтора часа осталось! — радостно сказал он.

Тогда соседка погасила сигарету, подняла воротник плаща, подобрала ноги и положила голову боком на валик, затылком к Крымову.

«Спать захотела, — решил Крымов. — Ну и ладно, давно пора, не люблю языком болтать в дороге! Хорошо еще, что я не женат, — неожиданно подумал он. — А то была бы вот такая, рассуждала бы про убийство, мораль читала… Опупеешь!»

Но ему где-то и обидно стало, и хотя он думал только об утренней рыбной ловле, но прежней глубокой, потрясающей радости уже не ощущал.

Шофер впереди нагнулся, не отрывая взгляда от дороги пошарил что-то внизу, держа одной рукой руль. Потом он выпрямился и стал с чем-то возиться на коленях, по-прежнему держа руль одной левой рукой. Крымов с интересом следил за ним. Наконец шофер взял в рот бутылку, запрокинул ее и отпил. Вздохнул, опять запрокинул и отпил, и видно было, как шея и бока его толстеют и опадают во время глотков.

Читайте также:  Что делать если взял собаку с улицы

«Что это он пьет? — подумал Крымов. — Пиво, что ли? Да нет, им не положено в дороге… Ага, лимонад! Хоть бы приехать скорее!»

И тут же вспомнил о своем кофе в рюкзаке и о котелке, и ему захотелось кофе.

Стало заметно светлеть, но зелень на деревьях была еще темна, и только редкие домики, мелькавшие иногда по полям, поражали своей утренней белизной. Во рту у Крымова от курения и жажды пересохло, но настроение улучшилось, он забыл уже окончательно про соседку и думал только про свое место, про реку, про туман и жадно смотрел вперед.

Шофер выключил фары, и рассвет стал заметнее. Светлело с каждой минутой, и все — километровые столбики, рекламные щиты, дорожные знаки, линия горизонта даже на западе — было отчетливо видно.

Миновали пятисотый километр, шофер обернулся, поймал вопросительный взгляд Крымова и кивнул. Через минуту он сбросил газ и взял направо, к обочине. Обозначился крутой поворот, кинулся в глаза большой луг, и там, вдали, метрах в семистах от шоссе, чернели верхушки ивняка.

Автобус уже на холостом ходу катил все медленнее, глуше, тише, шипы на покрышках уже не жужжали, а дробно лопотали, наконец, все будто совсем остановилось, и только хруст песка под колесами говорил, что автобус еще движется, проходя последний метр. Все смолкло, шофер снял руки с баранки, сладко потянулся, выпирая отовсюду телом, зевнул и открыл дверь. Он вышел первый и загремел внизу багажником.

— Извините! — сказал Крымов, торопливо поднимаясь и трогая соседку за плечо.

— А? — сказала та испуганно. — Уже? Вы приехали? Пожалуйста, счастливо… Как это? Ни пуха ни пера?

«К черту!» — по охотничьей привычке мысленно ответил Крымов, пробираясь вперед. Он выскочил наружу и прежде всего радостно поглядел на луг, потом обернулся к автобусу. Автобус стоял, огромный, длинный, слегка запыленный, с нагретыми покрышками и мотором, и источал тепло в утреннем холоде. Отделение багажника по правому борту было открыто. Крымов подошел, раздвинул чемоданы и сумки, достал рюкзак и еле нашел спиннинг. Шофер громко хлопнул железной крышкой багажника, запер его и, обойдя автобус спереди, ушел в лес.

— Вот, значит, где ваше место! — раздалось сзади. Крымов оглянулся и увидал соседку.

Она вышла из автобуса и стояла, откидывая назад волосы и глядя на луг. Она была красивая и напоминала киноактрису, но Крымову уже не до нее было.

— Ну, дайте мне на прощание еще закурить, — сказала она, подходя и застенчиво посмеиваясь. — Вы очень добры! А я вас всю ночь мучаю просьбами…

Когда она прикуривала, у нее так дрожали губы и руки, что она долго не могла попасть концом сигареты в огонек. «Чего это она? — удивился Крымов и посмотрел на свой рюкзак. — Надо идти, пожалуй!»

— Вы счастливый! — сказала она, жадно затягиваясь. — В такой тишине три дня проживете. — Она замолчала и прислушалась, снимая с губы табачную крошку. — Птицы проснулись. Слышите? А мне надо в Псков…

«Идти или не идти? — колебался Крымов, не слушая ее. Но уйти сразу теперь было уже неудобно. — Погожу, пока они уедут, не час же будут стоять!» — решил Крымов и тоже закурил.

— Н-да… — сказал он, чтобы что-нибудь сказать.

— А знаете, я давно мечтаю в палатке пожить. У вас есть палатка? — сказала она, рассматривая Крымова сбоку. Лицо ее внезапно стало скорбным, углы губ дрогнули и пошли вниз. — Я ведь москвичка, и все как-то не выходило…

— Н-да… — сказал опять Крымов, не глядя на нее, переминаясь и смотря на пустынное шоссе, в лес, куда ушел шофер.

Тогда она затянулась несколько раз, морщась, задыхаясь, бросила сигарету и прикусила губу.

Как раз в эту минуту из придорожных кустов показалась собака и побежала по шоссе, наискось пересекая его. Она была мокра от росы, шерсть на брюхе и на лапах у нее курчавилась, а капли росы на морде и усах бруснично блестели от заалевшего уже востока.

— Вон бежит собака! — сказал Крымов, машинально, не думая ни о чем. — Вон бежит собака! — медленно, с удовольствием повторил он, как повторяют иногда бессмысленно запомнившуюся стихотворную строку.

Собака бежала деловито, целеустремленно, не глядя по сторонам, и стояла такая тишина, что слышно было, как по асфальту клацали ее когти.

Наконец и шофер появился из лесу, вышел на шоссе, посмотрел на бегущую собаку, посвистал ей, но она не обернулась. Шофер подошел к автобусу и осмотрел его, будто видел первый раз. Ботинки его были в росе, даже на шерстистых руках была роса. Он громко потопал ногами, чтобы сбить росу, обошел автобус, пиная покрышки, и полез внутрь.

— Что ж, спасибо за сигареты! — сказала девушка и тоже поднялась на ступеньку.

— Счастливо, — пробормотал Крымов, нагибаясь за своим рюкзаком.

Мотор взревел, автобус тронулся, на Крымова прощально посмотрело изнутри рассветно-несчастное лицо, а он слабо махнул рукой, улыбнулся, слез с насыпи и пошел прямиком к реке.

— Вон бежит собака! Вон бежит собака! — нараспев повторял он про себя, идя лугом и подлаживаясь произносить слова в ритм шагам.

И с удовольствием смотрел на искристый луг, на небо, дышал во всю грудь, и только одно беспокойство было, как бы кто не опередил его в этот час и не занял место.

Подойдя к реке, он спрыгнул с небольшого обрыва на песок и ревниво огляделся. Но ни одного следа не было на песке. Река — неширокая, медленная, с плесами и камышами, с песчаными отмелями — лениво извивалась по лугам и была глуха.

Крымов быстро распаковал рюкзак, достал кофе, котелок, сахар, зачерпнул воды, набрал сухого плавника и тут же на песке развел небольшой костерчик. Потом воткнул в песок две рогульки, повесил котелок и стал ждать.

Пахло дымом, сырыми берегами и сеном издалека. Крымов сел и ужаснулся своему счастью. Он и не предполагал, что может так радоваться этому утру, и этой реке, и тому, что он один.

«Попью кофе, а потом кину!» — решил он и стал налаживать спиннинг, привычным взглядом замечая одновременно и реку, и как горит огонь, и воду в котелке, которая начинала медленно кружиться.

— Вон бежит собака! — повторял он, как заклинание. — Вон бежит… Попью кофе, а потом кину!

На другой стороне, под камышами, громко плеснула щука. Крымов вздрогнул, замер, мгновенно вспотел и посмотрел на то место. Там тяжелыми волнами расходились круги.

«Нет, сперва кину, кофе успеется!» — тут же решил Крымов, продевая леску сквозь кольца и привязывая к ней любимую свою блесну «Байкал» — серебряную, с красным пером. Опять, уже в другом месте, ударила щука, и тотчас возле берега испуганно сверкнула плотвичка.

«Погоди, погоди! — ликующе думал Крымов. — Вон бежит собака! Погоди…» — и насаживал катушку на рукоятку спиннинга.

Вода в котелке закипела, пена полилась, побежала через край, зашипела на углях, и поднялось облачко пара. Крымов поглядел на котелок, снял его и облизал сухие губы. «Ax, черт! Все-таки кофе — это вещь!» — подумал он, осторожно косясь на реку и откупоривая банку с кофе. Он сунул нос в банку, понюхал и чихнул.

Читайте также:  Роял канин стерилизованные собаки

— Ух, ты! — уже вслух сказал он и, зажав спиннинг в коленях, стал заваривать кофе.

Заря разгоралась все больше, краски на камышах и воде беспрестанно менялись, туман завитками плыл вместе с рекой, ивовые листья блестели, как лакированные, и уже давно в камышах, и дальше, в лесу, и поблизости, где-то в ивняке, трюкали и пикали птицы на разные голоса. Уж первый ветерок пахнул горько-сладким теплым лесным духом и пошевелил камыши…

Крымов был счастлив!

Он ловил и радовался одиночеству, спал в палатке, но и ночью внезапно просыпался, сам не зная отчего, раздувал огонь, кипятил кофе и, посвистывая, ждал рассвета. А днем купался в теплой реке, плавал на ту сторону, лазил в камышах, дышал болотными запахами, потом опять бросался в воду, отмывался и, накупавшись, блаженно лежал на солнце.

Так он провел два дня и две ночи, а на третий, к вечеру, загорелый, похудевший, легкий, с двумя щуками в рюкзаке вышел на шоссе, закурил и стал ждать московского автобуса. Он сидел блаженно и покойно, разбросав ноги, привалясь к рюкзаку, и смотрел в последний раз на луг, на верхушки ивовых кустов вдали, где он недавно был, мысленно воображал реку под этими кустами и все ее тихие повороты и думал, что все это навсегда теперь вошло в его жизнь.

По шоссе проносились красно освещенные солнцем грузовики, молоковозы, громадные серебристые машины-холодильники, приседающие на заднюю ось «Волги», и Крымов уже с радостью провожал их глазами, уже ему хотелось города, огней, газет, работы, уже он воображал, как завтра в цехе будет пахнуть горячим маслом и как будут гудеть станки, и вспомнил всех своих ребят.

Потом он слабо вспомнил, как выходил здесь три дня назад на рассвете. Вспомнил он и спутницу свою по автобусу и как у нее дрожали губы и рука, когда она прикуривала.

— Что это было с ней? — пробормотал он и вдруг затаил дыхание. Лицо и грудь его покрылись колючим жаром. Ему стало душно и мерзко, острая тоска схватила его за сердце.

— Ай-яй-яй! — пробормотал он, тягуче сплевывая. — Ай-яй-яй! Как же это, а? Ну и сволочь же я, ай-яй-яй. А?

Что-то большое, красивое, печальное стояло над ним, над полями и рекой, что-то прекрасное, но уже отрешенное, и оно сострадало ему и жалело его.

— Ax, да и подонок же я! — бормотал Крымов, часто дыша, и вытирался рукавом. — Ай-яй-яй. — И больно бил себя кулаком по коленке.

Источник

Pra(Killa’Gramm) feat. Поэт без усов — Цербер | Текст песни

Я как Цербер тут, который порвал ваши цепи.
Дышал жадно, глотая воздух, бежал к цели.
Кого-то кусали, били, потом груз на качели.
Проси прощения,- не буду! Тварь, е*алом в щебень.
www.GL5.RU
Но мы ходили гордо среди шавок- ищеек,
Тут нападали сзади, грызли грубую шею.
И хоть мог я уложить этих гнилых в траншею,
Но опасался чего-то, по ходу, словить вшей их.

Чую сырой воздух,
Мне рвали пальцы, костья, били в ноздри.
Я терял мозг, скулил, приходила осень.
Приходила, *ука, ты, но снова морозец.

Я будто перевернул восьмерку,
Мой верный друг, как ни странно, оказался шестеркой.
Я делал чертежи, схемы, потом сносил их стеркой.
Думал, бегу по воде, оказалось по стеклам.

Я разрывался, не мог разобраться внутри.
Строил судьбу, пытался, мысленно делил на три.
Имел достаточно, но в сердце точно пару было,
Что не забыть при амнезии, они мои нарывы.

Я был, как клоун — плясал на виду за еду.
Раньше деньги, слава, спиртное и дурь.
Но Бог умеет осадить с двух ног ударом в грудь.
То на плаву порой, порой хочется утонуть.

Я был глуп и мой шершавый язык был длинным,
Хвастался, дурак, об открытых и выпитых винах.
Кому-то делал больно до диких истерик,
Сейчас больно мне смотреть на вас с чистой постели.

У меня был свой дом, но не было денег.
Я был грязным псом, с шерстью, как старый веник.
Меня редко кто гладил, я назло людям гадил.
Били ногами, я любитель синяков и ссадин.

О! И пусть мне за все это стыдно,
Кто-то домой возьмет, накормит пирогом с повидлом.
А может усыпят или захотят пришить,
Но я пес — мне по*уй, а вам с этим еще жить.

Бежала собака, под дождем мокла,
Просила поесть, но вы гасили окна.
Хотела дружить, но вы её боялись.
Это беззубый пес, его болезнь — зависть.

Бежала собака, под дождем мокла,
Просила поесть, но вы гасили окна.
Хотела дружить, но вы её боялись.
Это беззубый пес, его болезнь — зависть.

Источник



Бежала собака под дождем мокла

Я как Цербер тут, который порвал ваши цепи.
Дышал жадно, глотая воздух, бежал к цели.
Кого-то кусали, били, потом груз на качели.
Проси прощения, ­ не буду! Тварь, е*алом в щебень.
Но мы ходили гордо среди шавок­ищеек,
Тут нападали сзади, грызли грубую шею.
И хоть мог я уложить этих гнилых в траншею,
Но опасался чего-то, по ходу, словить вшей их.
Чую сырой воздух, мне рвали пальцы, костья, били в ноздри.
Я терял мозг, скулил, приходила осень.
Приходила, с*ка , ты, но снова морозец.
Я будто перевернул восьмерку,
Мой верный друг, как ни странно, оказался шестеркой.
Я делал чертежи, схемы, потом сносил их стеркой,
Думал, бегу по воде, оказалось по стеклам.
Я разрывался, не мог разобраться внутри.
Строил судьбу, пытался, мысленно делил на три.
Имел достаточно, но в сердце точно пару было,
Что не забыть при амнезии, они мои нарывы.
Я был как клоун, плясал на виду за еду.
Раньше деньги, слава, спиртное, дурь.
Но бог умеет осадить с двух ног ударом в грудь.
То на плаву порой, порой хочется утонуть.
Я был глупым, мой шершавый язык был длинным,
Хвастался, дурак, об открытых и выпитых винах.
Кому-то делал больно до диких истерик,
Сейчас больно мне смотреть на вас с чистой пастели.
У меня был свой дом, но не было денег.
Я был грязным псом, с шерстью, как старый веник.
Меня редко кто гладил, я назло людям гадил.
Били ногами, я любитель синяков и ссадин.
И пусть мне за все это стыдно,
Кто-то домой возьмет, накормит пирогом с повидлом.
А может усыпят, или захотят пришить,
Но я пес, мне по*уй, а вам с этим еще жить.

Бежала собака, под дождем мокла,
Просила поесть, но вы гасили окна.
Хотела дружить, но вы её боялись.
Это беззубый пес, его болезнь ­ зависть.

Бежала собака, под дождем мокла,
Просила поесть, но вы гасили окна.
Хотела дружить, но вы её боялись.
Это беззубый пес, его болезнь ­ зависть.

Бежала собака, под дождем мокла,
Просила поесть, но вы гасили окна.
Хотела дружить, но вы её боялись.
Это беззубый пес, его болезнь ­ зависть.

Источник